Kaleidoscope

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Kaleidoscope » Настоящее время » Rosenschmerz


Rosenschmerz

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

Время: Ночь с 6 на 7 сентября. 04:00

Место: Подземная парковка, подсобные помещения.

Участники: Francesca Bastien, Aloisia vom Edelweiß

Предыдущие эпизоды: Hello Darkness, my old friend

Возможно ли вмешательство: Нет.

Краткое описание: Сбежав от гостей, Франциска прячется в одном из подсобных помещений подземной парковки дома, где приобрела пентхаус.
Невыносимая боль от сражения Лансера заставляет охотницу вспомнить далекое прошлое...

Предупреждения: Флешбек в настоящем времени. Deal with it, please.

+1

2

Она бы закричала, но что-то внутри нее противится самой идее.
Закричать. Привлечь внимание. Надеяться на помощь?
Цепочка так проста, но так нелепо обрывается в самом слабом своем звене. Помощь. Какая может быть помощь, если боль разъедает тебя изнутри. Если твой кошмар против твоей воли тащит из тебя не только прану – но и невидимые жилы, по которым она прежде бежала.
Он не щадит Мастера. Она и не подумает просить об этом.

Сыро. Холодно. Промозгло
Она ненавидит промозглый ночной Лондон. Ненавидит проклятую Войну за мать-его-Грааль. Ненавидит Лансера и его самодовольную наглость. Наневидит Ланселота Озерного – сукин сын, чертово отродье.
Ненавидит. Ненавидит! Ненавидит!!!

Укрывшись в подсобном помещении в самой глубине подземной парковки, Франциска Бастьен упивается собственной ненавистью. По праву рождения ей отказано в любви, но ненавидеть она может столько, сколько захочет. И это помогает ей жить. Помогает держаться. Помогает терпеть.
Кулаки сжимаются, острые ногти врезаются в ладони. Вместо вопля или даже стона – выдыхает медленно сквозь зубы.
Ублюдок.

От новой вспышки боли перед глазами все мутнеет, а взрыв пестрых искр какофонией цвета, мельтешащей подобно причудливому калейдоскопу, уносит ее далеко в прошлое. В день, когда такое уже было.
День, который навсегда отпечатал тонкий аромат роз – беспощадным синонимом боли.


Сыро. Холодно. Промозгло.
Под руками – усеянная каплями росы трава. Выходит, рассвет? Жаль, ничего не видать. Даже грустно – самую малость.
Франциска ведет пальцами по этой траве – нарочито медленно. Рука такая тяжелая, словно на ней висит тяжелый груз. Тело легче – его она не чувствует. Рука. Мысль об Авроре. Капли росы на траве…
..забытье.

И снова темно. Ничего не видно, но есть ощущения. Под руками – грубая ткань и упругий матрас – кровать? О ней позаботились, обработав и перевязав раны, – ощупывая себя, Франциска ощущает много, много лишней ветоши, прячущей те места, где вчера…
..вчера…
Та тварь. Это был Мертвый Апостол? А вторая тварь рядом с ним?
Сильные… Чертовски сильные.
Франциска пытается подняться на локтях и стонет. В глотке сухо, а губы растрескались, словно она пустыню пересекла без единой капли влаги. Ничего не получается – а стон выходит хриплым кашлем, от приступа которого болью отдается все в теле: от живота и боков до самой макушки.
Почему так темно? Кто-то зашторил окна?
Почему?..

Отредактировано Francesca Bastien (2018-06-16 14:28:48)

+4

3

Потому что хозяйка провела жизнь в подвале и не слишком любит свет.

Солнечный.

На рабочем столе у неё, конечно, светло: три ярких лампы заботятся о том, чтобы ярко вычерчивать, не давая тени, каждую деталь и каждую черту нового произведения. Операционная. Но стол — не в этой комнате. Его не видно.

Эта комната — как можно дальше от операционного стола. Совсем другая. Гостевая. Одна из них. Пустующих уже много лет.

Если прислушаться, об углы старого, чертовски упрямого и крепкого дома гудит снаружи ветер. Незнакомый звук. Для Франциски. Хозяйка знает его слишком хорошо.

— Шевелится. Не сдохла, значит. Ну надо же. — Кто знает, каким чудом эта охотница-идиотка оказалась полумёртвой на пороге? Могла бы поклясться, крови из неё вытекло больше, чем должно вообще быть в нормальном человеке.

А контраст-то. Контраст. Лишь пару дней назад явилась сюда с мерзопакостно самоуверенной ухмылочкой и своими бумажками, будто они кому-то нужны. Ну, одна сделала вид, что ей нужны. Вторая убралась с чувством выполненного долга. Все довольны. Так и забыть бы о ней по-хорошему.

Но нет. Пожалуйте. Подарочек под дверью. Слабо перевязанный кусок фарша в форме человека. Неужели обязательно должно так развиться первое в жизни серьёзное исполнение обязанностей Смотрителя?

Ich wollte dies nie. — Но кто-то должен был стать Смотрителем в этом богом забытом месте. Кто-то из Эдельвейсов. А батюшка поспешил сдать все заботы вместе с Крестом самым действенным из способов.

Lebend? — Достигает ушей Франциски вопрос. — Это я. Фом Эдельвейс. Ты в моём доме. — Но задаёт его не хозяйка, Алоисия. Задаёт его... Нечто? Странное. Парящая в воздухе у кровати кукла в локоть ростом. Одетая в изящное платье, с пурпурными волосами и то ли грустным, то ли обескураженным лицом. Хотя не то чтобы пострадавшая её толком видела.

В полном, торжественном молчании мастерской-операционной фарфор заготовки цокает по шершавой, испещрённой порезами и въевшейся пылью твёрдого материала столешнице. С мерзким бормашинным свистом Алоисия полирует её, исправляя мелкие недочёты формы, рутинно сверяясь с эскизом. Второй рукой, не останавливаясь, она нашаривает коробочку с несколькими сменными наконечниками, не глядя выдёргивает пару нужных и зажимает в зубах, сохраняя спокойное — даже постное — выражение лица.

Слова дальше звучат соответственно. Визг полировочного диска также слышно: кукла умеет сама синтезировать голос хозяйки из её мыслей, но это сложнее, более манозатратно и попросту лень. Когда можно, лучше говорить вслух и просто передать весь звук, как есть.

— Надеюсь, ты не из тех скотов, что закатывают истерику фельдшеру, увидевшему их голышом, спасая. Я не фельдшер. Но я тебя спасала. И я не хочу истерику. — Свист машинки с той стороны прекращается, и с кратким "тьфу" Алоисия меняет насадку на более длинную, чтобы забраться внутрь заготовки.

+2

4

Живая, – тихо хрипит Франциска.

Голос… Звуки. Одно другого хуже – голос бьет в дребезжащие ударные, а звуки въедаются в подкорку мозга, высверливая там путь – Эдельвейс его знает, какой. Эдель…

Вжжжжжжжж!

Боль впивается в виски, а отдается в затылке. Франциска стонет, поднося руки к ушам. Закрыться от этих звуков, спрятаться… Возможно ли? Ох…
Болят и руки, и бока, и прикосновение ощущается как-то странно – бинты, должно быть. В комнате по-прежнему темно – не видно ни зги, как близко бы Франциска не подносила руки к глазам.

Вжжжжжжжжжжжжжж!

Эдельвейс, Эдельвейс… Верно, та высокая самодовольная сучка, Смотритель. Кажется, от одного только воспоминания о ней Франциска морщится так же искренне, как от издаваемых ею звуков. Пренеприятнейшая женщина, таких классических затворниц с манией величия собственного Ремесла еще надо поискать.
Впрочем, Маг как Маг. Кэтрин фон Дессен, говорят, тоже мало кому нравится… А раз Фран это все слышит, значит свои обязанности Эдельвейс выполнила. И на том спа…

ВЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖ!

Прекрати это, твою мать, – хрипит Франциска уже громче. Она пытается перекатиться набок, чтобы заставить себя сесть в постели, где разместила ее Эдельвейс. Стонет сквозь плотно сжатые губы. Встать – не удается.
Но звуки на какое-то время прекращаются, и Фран принимает это как выполнение ее вежливой просьбы.
Я ранена, а не тупа, – шипит она, отзываясь на вежливо-спокойную подколку хозяйки дома. А еще охотница знает, что сделала это Алоисия – кажется, так ее звали? – отнюдь не из человеколюбия и высокоморальных качеств, а потом и с благодарностями не спешит. – Как долго я без сознания?

Наконец, удается подняться на локте и оттолкнуться. Достижение это сопровождается тихим стоном.
В комнате по-прежнему ничего не видно. Что за дерьмо?..
Окно… Или свет. Где? – Требовательно сипит Франциска, ощупывая край кровати и медленно перетягивая болящие ноги.
Болят – это неплохо. Значит, они еще есть.

+4

5

О, жива? Ну и отлично. Под стоны и шевеления Франциски Алоисия мельком и без особого внимания наблюдает, как та берётся за голову в такт свисту бормашины, и на мгновение край её рта ползёт вверх.

Слушай, мол, слушай. Наслаждайся.

Наверное, это месть.

— Прекратить? — Переспрашивает она, уже почти запустив машинку снова. — Я работаю. — И вот такого объяснения должно хватить. Хозяйка работает. Недобитая отбивная из охотницы в гостевой — слабоватый повод отвлекаться.

Тем не менее, она действительно отвлекается и действительно пока что прекращает. Вряд ли надолго.

— Второй день пошёл. Пфу. — Выбитая из созидательного ритма в разговорный, Алоисия даже отложила насадки изо рта обратно в коробочку, вернув тем самым своей речи разборчивость.

Вряд ли бы сама госпожа фом Эдельвейс призналась в этом, но упомянутые пара дней стали для неё весьма напряжённым опытом. Начать хотя бы со всей мерзотности случившегося: Охотник при смерти под дверью — мягко говоря, плохая примета. Особенно если ты Смотритель и имеешь определённые обязательства перед Ассоциацией, за которые Ассоциация потом с тебя спросит. Особенно если непонятно, что так отметелило типа боевого профессионала — чего уж там, гончего пса! — Часовой Башни. И выжило ли это "что".

И придёт ли завершить начатое.

Последний вопрос не давал Алоисии особо хорошо спать, и результирующий недостаток отдыха настроение не слишком улучшал.

Наконец, само осознание "БОЖЕ ПРАВЫЙ, У МЕНЯ ТУТ РАНЕННАЯ ДО ПОЛУСМЕРТИ ИДИОТКА, ОНА ЖЕ СЕЙЧАС СДОХНЕТ!!!" также не способствует большому спокойствию. Особенно если ты ни разу не врач и даже не упомянутый фельдшер, а знаешь только самую базовую первую помощь.

Посему живая — на самом деле большая радость. Нет больше повода терзаться выбором меж равно (но по-разному) неприятными последствиями и вызова сюда врача, и упрямого, несмотря на умирающую в доме, его не вызова. Пока терзалась, она и сама оклемалась. Чудесно же.

Ты справилась, Али! Ты спасла человека! Поставь себе в тетрадку звёздочку!

Тьфу.

А эта тварь неблагодарная ещё недостатку света возмущается.

— Если тебе мало света, встань и открой окно, — без злобы, но с тоненьким душком яда, огрызается Алоисия. Требовательное недовольство более чем достаточным и комфортным полумраком явно её задело. — Головой поверти, и увидишь где оно. Слепая, что ли?

Бормашина визжит вновь. Рывками. С паузами.

ВЖЖЖЖ!

ВЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖ!

ВЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖ!

Будто издевается.

Будто?

+2

6

Работает она… Сучка.

Ра-бо-та-ет.

Франциска морщится, роняя непослушные затекшие ноги через край кровати. Можно подумать, эта стерва не может найти себе другое место для работы – только там, где уложила раненого охотника.
А ведь у нее огромный дом. ОГРОМНЫЙ.

Сцепив зубы, Франциска молчит. Ей не нравится Эдельвейс, не нравится ее дом и не нравятся звуки, которые она издает. А хуже того – чувство совершеннейшей беспомощности. Она, Франциска Бастьен, дочь гордой Кэтрин фон Дессен, вынуждена терпеть любые выходки самодовольной девицы-мага только потому что в противном случае Франциска попросту сдохнет.
Подыхать в ее планы не входит – дома ее ждет дочь.
А потому – сцепив зубы, молчит. И терпит, пытаясь заставить себя подняться на ноги.
Получается весьма паршиво и то, и другое…

Вжжжжжжжжжжжжж!

Прекрати это дерьмо, черт тебя подери! – Взрывается Франциска, наотмашь ударяя рукой по воздуху… и воздух оказывает сопротивление.
Что-то… нетяжелое, но твердое. Не человек. Не податливая плоть, но… что? Охотница не знает. Она не ждала что источник звука так близко – он казался много дальше, а неожиданный удар отзывается болью по всей руке и продирает до самого нутра.

Ххх… кхха, – выдыхает она шумно, сдерживая стон. – Что… Что это было?

Она оглядывается по сторонам – туда, куда должно было отлететь неизвестное нечто… Она не видит окна. В комнате темно – хоть глаз выколи.
Какое к черту окно.

Слепая, что ли? – Эхом насмешливый, неприятный голос хозяйки дома.
Слепая… что ли?..

Она помнит… Кровь той твари брызнула прямо в лицо, и глаза жгло будто огнем, но крепкая плоть потомственного био-алхимика справлялась с этой ерундой, пока были силы.
Не справилась?

Сука, – шипит Франциска, со злости ударяя сжавшимся кулаком по упругому матрасу. – Сука, сука, СУКААААА!!!

И срывается на крик – громкий, отчаянный, полный злости и бессильной ненависти к тем, по чьей вине ЭТО случилось. Даже зловредность Эдельвейс отходит на второй план.
В отличие от зарвавшегося мага, эта ее лечила, а не калечила.

Думай, Франциска, думай. Головой, мать твою, думай!
Твою. Мать.

Кэтрин. Фон. Дессен. Ты связалась с ней? – Хрипит Франциска, уняв первые приступы злости. Если кто и может справиться с этим дерьмом, то это Кэтрин.

+3

7

Тонк!

Загадочное нечто, принявшее на себя удар Франциски, брякается обо что-то (о стену?..) с сухим пустотелым звуком. Оно действительно твёрдое. И относительно лёгкое — никак не больше дюжины килограмм. А скорее, и того меньше — слабость просто даёт о себе знать. В ткань завёрнутое? Кажется?

— Саломея!

В момент удара "Жжж" с той стороны обрывается и зависает гробовая тишина. И вопросы, и отчаянная ругань Франциски остаются какое-то время без ответа.

— Ты связалась с ней? — Тихо. Ветер гудит по стенам. В комнате что-то шуршит, тихо цокает. Это вторая кукла подлетела на беду, взглянуть на пострадавшую товарку. Удостовериться в её целости.

Наконец, Алоисия вздыхает и говорит снова. Если раньше звучал только душок яда, то теперь яд льётся щедрым ручьём. По льду.

— Ты. Ещё раз дунешь слишком сильно на мою девочку — я выброшу тебя на улицу. Пойдёшь к своей Кэтрин сама. Пешком. — Она была из тех людей, кто со злости скрипит зубами и добавляет стали в голос. Пока не довести до ярости, конечно.

— Я тебе советую вспомнить немножко вежливости и не ожидать, будто вокруг тебя начнутся праздничные танцы только потому, что ты соизволила осиять сей дом своим непрошенным присутствием. — Пожалуй, вспомни Франциска пару минут назад вместо "твою мать" что-то вроде "пожалуйста", всё случилось бы иначе. Хотя до конца Алоисия в этом не уверена.

Хочется ещё много чего сказать. Напомнить, с кем ущербная не-магесса разговаривает. Смачно поделиться подробностями того, в луже чего она позавчера валялась, и сколько её пришлось приводить в порядок. Трясущимися руками.

Нет, пожалуй, всё же не скажет.

— "Спасибо" за свои обязанности перед Ассоциацией я от тебя не ожидаю, но твоей прислугой эти обязанности меня не делают. — Коза. И гонору же в тебе. Не выбили его, а?

Ещё вздох. Спокойнее. Алоисия решает вернуться к делу, расставив точки над "i" и сделав вид, будто взаимного обмена тумаками — физическими и вербальными — только что не произошло.

— Нет, не связалась. Отсюда до Мюнхена слишком далеко. — Маг более классической школы послал бы без особых проблем фамиллиара. Но не фом Эдельвейс. У них не в почтении фамиллиары. Не рисковать же куклой ради кого-то вроде этой Бастьен?

— А телефон и email написать никто не догадался. — Хотя известно, почему. Небось, у фрау Дессен телефоны в руках взрываются. Не говоря уж о компьютерах.

Разговор слепого с немым получается.

Слепого...

— Что, правда слепая? — Уточняет Алоисия с пробившейся неуверенностью. И ёжится. Хуже глаз было бы, пожалуй, потерять лишь руки. — Левую руку приподыми.

Когда Франциска послушается, её пальцы встретят прохладным стаканом, бережно удерживаемым небольшими кукольными ладошками.

Может, Алоисия и повела себя как последняя тварь, не ринувшись выполнять прихоти пострадавшей и сидеть рядом в беспокойстве. Но в конечном итоге именно она обеспечила "гостье" нынешнюю чистоту, бинты, букет выращенных в собственном саду роз и стакан воды у кровати.

+2

8

Источник звука сменил свое положение. Франциска осознает это так ясно, что даже эмоции момента – отчаяние и гнев – не могут укрыть от нее очевидного факта.

Она – фон Дессен. Она не теряет голову.
Больше – не теряет.

Девочка. Очевидно, рядом с постелью Франциски был фамильяр, созданный этой чокнутой Эдельвейс. Если попытаться вспомнить, то Бастьен ничего не сможет сходу обобщить об этом семействе – затворники, немного безумцы, немного гении. Как и многие не-рядовые Маги, Эдельвейсы бережно хранили свои тайны, а Франциска – не лезла дальше, чем надо.

Ей просто нет дела до Ремесла хозяйки дома.
По крайней мере, пока ее не поставили под печать.

Будь охотница цела, она бы пожала плечами – в самом деле, благодарить эту наглую стерву? Это ее работа, и она получит достойное вознаграждение, когда придет срок. Всяческие благодарности – вензелями в письмах, строчками в факсах и банальным пополнением счета в банке – не имеют никакого отношения к словам Франциски. Совершенно ни-ка-ко-го.

Можно подумать, кому-то здесь в самом деле нужны слова-пустышки.

А вот целый ворох оскорблений, высыпавшихся на раненую гостью, приходится проглотить. Ни единый мускул не дрогнул на лице охотницы – будто не услышала вовсе.
Но нет. Все услышала. Все запомнила.
Все вернет. Многократно.

Далеко… Фамильяры есть, так в чем проблема?
Что за мерзкая стерва.

Телефон?.. Телефон в доме фон Дессен есть, и Франциска раскрывает было рот, чтобы продиктовать номер… но немедленно замолкает. Кэтрин – это Кэтрин. Кэтрин старомодна и консервативна, и представить ее с телефонной трубкой в руках почти так же трудно, как без дорогого вычурного платья или в подворотне около какого-нибудь паба. В отличие от дочери, Кэтрин – Маг до мозга костей. Маг, не признающий технологий и других подобных глупостей, изобретенных мусорными человечками, неспособными творить Магию.

Но телефон в доме все же есть. И Франциска знает, кто снимет трубку.
Волновать малютку Аврору – последнее, на что бы она согласилась. Малышке всего четыре, и никого светлее, никого ласковее Франциска в жизни не встречала.
Кроме, разве что, него.

Телефона нет, – лжет охотница, не моргнув и глазом. Звучит спокойно и уверенно – и протягивает левую руку туда, куда было велено.
В ослабшие пальцы кто-то… что-то?.. бережно вкладывает стакан. Только теперь, пожалуй, Бастьен в полной мере осознает, насколько сильно все это время хотела пить. Она припадает к стакану с жадностью, глотает обычную воду как самый сладкий в мире нектар и сдавленно сопит переломанным носом, пытаясь вдохнуть, не отрываясь от утоления жажды.

Я смогу восстановиться сама, – напившись, сменяет гнев на милость Франциска. Стакан она возвращает тем же маленьким ручкам, что и подали его. Фамильяры, – мысль о них не дает покоя женщине, но приходится принимать странные правила игры Эдельвейс. Не может отправить посланника в Мюнхен – значит не может.

Чем меньше Франциска лезет в душу Алоисии, тем меньше у той права лезть в ответ.

Но это займет время. И ресурсы. Оборудование и руки, – сухо поясняет она, все еще недовольная, но заставляющая себя принять чужое решение. – Организуешь? Оплачу.

+4

9

— Телефона нет. — Нет так нет. Как и думала. Алоисия, хоть прекрасно понимала вполне себе физический характер проблем иных магических родов с электроникой, не могла не относиться к ним чуток презрительно. Мол, сами решили себя телефонов лишить — вот теперь и страдайте.

Невозможность полноценно поставить себя на чужое место — штука неприятная, в жизни неудобная и не то чтобы полезная, однако до сих пор слишком уж сильно не мешала жить.

— Жаль, — кратко прокомментировала в итоге Алоисия. И ей действительно жаль. Придётся дальше возиться с этой вот.

Самостоятельная — и на том спасибо.

Ich bin kein Ärztin, sondern ein Künstlerin. Но я сделаю что смогу для тебя. Рук у меня много. Ресурсы и оборудование... Я не смогу достать всё в разумные сроки. И на самом деле хочу, чтобы ты ушла отсюда своим ходом поскорее, не меньше тебя. Спрашивай. — Постно доложила она в ответ на последний вопрос.

Стакан тихо цокнул обратно на прикроватный столик, а кукла, оставив его, поднялась в воздух, продолжая наблюдать за гостьей. Рук у Эдельвейс действительно много. По паре у каждой девочки. И за раз, одновременно, она более чем способна привлечь их достаточно даже для сложной операции.

Если бы знала, как делать операции. Людям. Живым. Не фарфоровым.

Вопрос о ресурсах сбил хозяйку с толку. Ресурсы? Бинты, лекарства? Некоторые здесь есть, за другими — только обращаться к врачу. Конечно, есть знакомый и доверенный доктор... Согласится ли Франциска показать себя ему? Чёрт знает, насколько сильно она хранит свои тайны. Скорее всего, сильно. Иначе предложила бы сразу позвать врача, а не уцепилась сходу так дотошно к своей фон Дессен. И не стала бы, оставшись без заботливых ручек той, сразу хвататься за идею справиться самой.

Оборудование — та же песня. Пожалуй, тут будет даже и хуже, чем с лекарствами. Самый сложный медицинский прибор в доме фом Эдельвейс — кружка Эсмарха со стойкой и длинным шлангом. От запоров. Чёрт знает зачем купленная то ли матерью, то ли вовсе бабушкой в седую древность вместо человеческой и удобной груши-спринцовки.

Зато есть много ножей, игл, пил, бормашина, сотня самых разнообразнейших наконечников к ней, несколько дрелей, шлифовальный станок, печь для заготовок, машина для замешивания раствора, ткацкий станок, швейная машина и ещё множество полезных и удобных вещей, наверняка не нужных Франциске.

Пилу ей, может, предложить? Для ампутации чего-нибудь.

— Что же до времени, ты ответь мне об этом. Что тебя так изувечило... И как скоро оно придёт доделать своё дело? — Даже стараясь звучать по-прежнему отстранённо, Алоисия делает запинку перед ключевым "И как скоро", выдавая пристальному наблюдателю свой испуг... Или хотя бы неуют. Нервозность.

+2

10

Время… время.

Хороший… вопрос, – Франциска задумчиво ведет носом, будто пытаясь без глаз осмотреть комнату, полную фамильяров малоприятной хозяйки дома. Конечно, увидеть она ничего не могла – но кто сказал, что у магов нет своих особенных хитростей?

Франциска вдыхает глубоко, а потом выдыхает, вспоминая произошедшее ранее. Если бы она могла – вероятно, закрыла бы глаза и откинула бы голову назад, подставляя искусственным взглядам идеальный изгиб шеи, острые ключицы и высокую, соблазнительную грудь. Но есть то, что есть, и она замирает ссутулившись на краю постели, опершись перебинтованными руками в матрас и глядит перед собой удивительно пустым взглядом.

Опасных тварей было две, – неопасных, по-видимому, Франциска не считает вовсе. – Я убила создателя, но его создание – еще живо.

Пауза. Женщина прикидывает, какие перспективы есть у изувеченной соперницы. Ублюдочный Апостол изрядно потрепал охотницу, но вторая… разъяренной фурией она накинулась на Франциску, едва только сообразила, что связь между ней и ее создателем угасла. То, что должно было убить вампиршу, отчего-то дало ей набраться такой ярости, какую трудно было предсказать.

Очерствевшее, но еще не забывшее сердце содрогается.
Франциска знает ответ.
В сущности, она сама такая же.

Она не сможет восстановиться быстро без него. Но придет. За мной.

Еще чуть помолчав, охотница добавляет невозмутимо и спокойно.

Если не выйдет на охоту. Собрать информацию о нападениях на людей поблизости твои фамильяры сумеют? – Последние слова сочатся сарказмом. Смириться с решением Эдельвейс Франциске все-таки непросто.


Хотя могло показаться, что самым правильным было бы выгнать мишень раненой и агрессивной вампирши, Эдельвейс должна была понимать: дорвавшаяся до людской крови, осатаневшая от горя и вседозволенности тварь не прекратит убивать. На место Франциски придут другие охотники – и хорошо, если к тому времени создание покойного мастера не наберется больших сил.

Не говоря уже о том, что Маг с богатой родословной – весьма аппетитная мишень для сумасшедшей твари.

Франциска ни разу не говорила об этом – Эдельвейс должна понимать и сама, но если бы та вдруг решила выгнать охотницу помирать на улицу, непременно высказалась бы по поводу интеллектуальных способностей хозяйки дома.

Та, впрочем, повода не давала.

Боль не отпускала Бастьен. Она плохо спала – отдых ее был больше похож на тяжелое, неровное забытье, полное кошмаров. В этих снах она все чаще видела Дамиена: он сидел подле нее, касался лба женщины своими пугающе холодными ладонями и шептал какой-то заговор. Проснувшись, Франциска не могла вспомнить ни слова – но хотелось верить, что призрак возлюбленного пытался помочь ей унять боль. Но, если говорить откровенно, эффекта она не слишком ощущала.

С обеда и до самого рассвета Франциска трудилась в мастерской, наспех организованной для нее Алоисией. Никаких особых приборов не было нужно – равно как и особенных ресурсов. На второй день экспериментов Франциска согласилась на врача, знакомого Эдельвейс, и с его помощью смогла полностью сконцентрироваться на своем внутреннем состоянии.

К сожалению, все ее знания о биоалхимии ограничились вшитыми в Герб формулами – и этого было откровенно недостаточно, чтобы свершить чудо. А нужно было именно оно, ведь проклятие пожирало ее изнутри. Вернее, оно пожирало ее глаза – хрупкие склеры стремительно темнели, и взгляд Франциски, направленный сейчас на фамильяра Эдельвейс, выглядит поистине жутко: черные белки и багряные радужки.

Все-таки охотится? – Глухо спрашивает она хозяйку дома. Человеческие жертва слабо волнуют Бастьен – но чем больше поглотит тварь, тем скорее она восстановится. Самая настоящая гонка со смертью – и Франциска пока откровенно проигрывает. – Паршиво. Вокруг твоего дома должно быть Ограждающее Поле, разве нет?

Хотя бы что-то, что поможет выиграть время.

Отредактировано Francesca Bastien (2018-07-02 12:04:47)

+2

11

Хороший вопрос, да? Ну, верно, вопрос, от ответа на который могут зависеть их шкуры и безопасность родового гнезда фом Эдельвейс, он должен бы быть чертовски хорош.

— С чего ты взяла, что мне важно твоё мнение? — Машинально огрызнулась Алоисия едкой мыслью. Но чужое мнение сейчас ей действительно важно.

Разговор окончательно устаканился в спокойном русле, и она не преминула тут же, пользуясь этим, вновь завизжать бормашиной. На сей раз — проявив некое подобие гостеприимства и вложив-таки в куклу чуток больше сил, чтобы создавать голос на месте. Отдельно от шума дрели.

Пока охотница рассказывает ситуацию, хозяйка дома сосредоточенно жужжит фрезой по фарфору. Ей нет дела. На самом деле — есть. Привычное занятие помогает почувствовать себя уверенно. Магессой. Художницей. Творцом. Künstlerin.

Кем угодно кроме двадцати-с-хвостиком летней зазнайки, которую со дня на день — с минуты на минуту — придут просто забивать, как скотину, не спрашивая её разрешения, на пару с вот этой вот Франциской. Убившей, наверное, народу больше, чем Алоисия помнила по именам.

Сама-то никого не убивала. Даже всерьёз и не била. Хотя тренировалась и вроде как может. Но если будет зазнайкой, а не магессой, то сможет только выбросить хищнику под ноги его жертву и быстро закрыть дверь.

Почему фреза бестолково жужжит в воздухе?..

— Сумеют. — Сарказм скатывается с неё круглыми капельками, как ртуть по стеклу... Или вода по маслу. Её "фамильяры" покрывают весьма приличную территорию вокруг дома. Потому случай с охотницей — исключительно ошибка Смотрителя. Могла бы спать чутче, предусмотреть возможные проблемы и среагировать по автоматической тревоге. Но не стала.

Теперь, когда Алоисия взялась за дело всерьёз, в округе комар не напьётся без её ведома.


Да, она понимала. Очень хорошо понимала. И руки не тряслись только потому, что трясущиеся руки в её Ремесле — смертный приговор, мгновенно.

Старик Кондиман, как посмотрел на Франциску, остался в натуральном, искреннем ужасе. Чего с него взять — обычный врач. Неплохой. Не маг. Просто посвящённый. Худшее из магического мира, попавшее на его глаза за долгую жизнь — небось, тот случай, когда отец ошибся в расчёте новой призматической конфигурации и обуглил себе кожу на половине тела. Он в себя тогда пришёл за два месяца, а бедняга герр докто́р заикался почти год.

Абы каким талантом в офтальмологии он похвастаться сроду не мог, но, видать, хватило.

А уходя — ещё набрался смелости позвать в отдельную комнату саму Алоисию, дать капли и рассказать о способах борьбы со стрессом. Она покорно послушала и сказала "спасибо", хотя хотелось обругать и выбить умнику изо рта вставную челюсть. Не в последнюю очередь — за то, что знал её лучше, чем она сама.

— Да. — На мгновение голос Алоисии звучит из двух мест сразу. Впервые за всё пребывание Франциски в этих стенах (и в сознании) она соизволила явиться лично. И даже со свежим букетом. Жест заботы... О себе. Любимые цветы — как смешной в своей наивности маяк мнимого контроля над происходящим здесь.

Взгляд вперивается в два блестящих гладких уголька, неестественно застрявших в черепе охотницы. Машинально приходит мысль о том, что обсидиан — выбор для глаз интересный, но не лучший. Потом — тоска.

Потом она привычно смотрит мимо, куда-то над плечом собеседницы, а то и вовсе в стену, и шуршит гладкой тканью, обтягивающей её длинные пальцы, пока те складываются в хитрый замок.

— И да. Поле есть. И не только поле. Если она сюда сунется, то сильно пожалеет. — С ноткой напряжения в ровном холоде ответила она на второй вопрос. Оборонные поля, контуры, ловушки... И сотни девочек в подвале, на чердаке и просто в комнатах-галереях. Сама хозяйка может запереться в защитном саркофаге, который не возьмут сходу ни высшие ритуалы, ни пушка в упор, бросить всю концентрацию на них и...

Она уверена, что даже самому Сатане будет больно.

Только всё равно лучше обойтись.

Отредактировано Aloisia vom Edelweiß (2018-07-03 01:16:10)

+2


Вы здесь » Kaleidoscope » Настоящее время » Rosenschmerz


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC