Kaleidoscope

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Kaleidoscope » Настоящее время » Rosenschmerz


Rosenschmerz

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

Время: Ночь с 6 на 7 сентября. 04:00

Место: Подземная парковка, подсобные помещения.

Участники: Francesca Bastien, Aloisia vom Edelweiß

Предыдущие эпизоды: Hello Darkness, my old friend

Возможно ли вмешательство: Нет.

Краткое описание: Сбежав от гостей, Франциска прячется в одном из подсобных помещений подземной парковки дома, где приобрела пентхаус.
Невыносимая боль от сражения Лансера заставляет охотницу вспомнить далекое прошлое...

Предупреждения: Флешбек в настоящем времени. Deal with it, please.

+1

2

Она бы закричала, но что-то внутри нее противится самой идее.
Закричать. Привлечь внимание. Надеяться на помощь?
Цепочка так проста, но так нелепо обрывается в самом слабом своем звене. Помощь. Какая может быть помощь, если боль разъедает тебя изнутри. Если твой кошмар против твоей воли тащит из тебя не только прану – но и невидимые жилы, по которым она прежде бежала.
Он не щадит Мастера. Она и не подумает просить об этом.

Сыро. Холодно. Промозгло
Она ненавидит промозглый ночной Лондон. Ненавидит проклятую Войну за мать-его-Грааль. Ненавидит Лансера и его самодовольную наглость. Наневидит Ланселота Озерного – сукин сын, чертово отродье.
Ненавидит. Ненавидит! Ненавидит!!!

Укрывшись в подсобном помещении в самой глубине подземной парковки, Франциска Бастьен упивается собственной ненавистью. По праву рождения ей отказано в любви, но ненавидеть она может столько, сколько захочет. И это помогает ей жить. Помогает держаться. Помогает терпеть.
Кулаки сжимаются, острые ногти врезаются в ладони. Вместо вопля или даже стона – выдыхает медленно сквозь зубы.
Ублюдок.

От новой вспышки боли перед глазами все мутнеет, а взрыв пестрых искр какофонией цвета, мельтешащей подобно причудливому калейдоскопу, уносит ее далеко в прошлое. В день, когда такое уже было.
День, который навсегда отпечатал тонкий аромат роз – беспощадным синонимом боли.


Сыро. Холодно. Промозгло.
Под руками – усеянная каплями росы трава. Выходит, рассвет? Жаль, ничего не видать. Даже грустно – самую малость.
Франциска ведет пальцами по этой траве – нарочито медленно. Рука такая тяжелая, словно на ней висит тяжелый груз. Тело легче – его она не чувствует. Рука. Мысль об Авроре. Капли росы на траве…
..забытье.

И снова темно. Ничего не видно, но есть ощущения. Под руками – грубая ткань и упругий матрас – кровать? О ней позаботились, обработав и перевязав раны, – ощупывая себя, Франциска ощущает много, много лишней ветоши, прячущей те места, где вчера…
..вчера…
Та тварь. Это был Мертвый Апостол? А вторая тварь рядом с ним?
Сильные… Чертовски сильные.
Франциска пытается подняться на локтях и стонет. В глотке сухо, а губы растрескались, словно она пустыню пересекла без единой капли влаги. Ничего не получается – а стон выходит хриплым кашлем, от приступа которого болью отдается все в теле: от живота и боков до самой макушки.
Почему так темно? Кто-то зашторил окна?
Почему?..

Отредактировано Francesca Bastien (2018-06-16 14:28:48)

+4

3

Потому что хозяйка провела жизнь в подвале и не слишком любит свет.

Солнечный.

На рабочем столе у неё, конечно, светло: три ярких лампы заботятся о том, чтобы ярко вычерчивать, не давая тени, каждую деталь и каждую черту нового произведения. Операционная. Но стол — не в этой комнате. Его не видно.

Эта комната — как можно дальше от операционного стола. Совсем другая. Гостевая. Одна из них. Пустующих уже много лет.

Если прислушаться, об углы старого, чертовски упрямого и крепкого дома гудит снаружи ветер. Незнакомый звук. Для Франциски. Хозяйка знает его слишком хорошо.

— Шевелится. Не сдохла, значит. Ну надо же. — Кто знает, каким чудом эта охотница-идиотка оказалась полумёртвой на пороге? Могла бы поклясться, крови из неё вытекло больше, чем должно вообще быть в нормальном человеке.

А контраст-то. Контраст. Лишь пару дней назад явилась сюда с мерзопакостно самоуверенной ухмылочкой и своими бумажками, будто они кому-то нужны. Ну, одна сделала вид, что ей нужны. Вторая убралась с чувством выполненного долга. Все довольны. Так и забыть бы о ней по-хорошему.

Но нет. Пожалуйте. Подарочек под дверью. Слабо перевязанный кусок фарша в форме человека. Неужели обязательно должно так развиться первое в жизни серьёзное исполнение обязанностей Смотрителя?

Ich wollte dies nie. — Но кто-то должен был стать Смотрителем в этом богом забытом месте. Кто-то из Эдельвейсов. А батюшка поспешил сдать все заботы вместе с Крестом самым действенным из способов.

Lebend? — Достигает ушей Франциски вопрос. — Это я. Фом Эдельвейс. Ты в моём доме. — Но задаёт его не хозяйка, Алоисия. Задаёт его... Нечто? Странное. Парящая в воздухе у кровати кукла в локоть ростом. Одетая в изящное платье, с пурпурными волосами и то ли грустным, то ли обескураженным лицом. Хотя не то чтобы пострадавшая её толком видела.

В полном, торжественном молчании мастерской-операционной фарфор заготовки цокает по шершавой, испещрённой порезами и въевшейся пылью твёрдого материала столешнице. С мерзким бормашинным свистом Алоисия полирует её, исправляя мелкие недочёты формы, рутинно сверяясь с эскизом. Второй рукой, не останавливаясь, она нашаривает коробочку с несколькими сменными наконечниками, не глядя выдёргивает пару нужных и зажимает в зубах, сохраняя спокойное — даже постное — выражение лица.

Слова дальше звучат соответственно. Визг полировочного диска также слышно: кукла умеет сама синтезировать голос хозяйки из её мыслей, но это сложнее, более манозатратно и попросту лень. Когда можно, лучше говорить вслух и просто передать весь звук, как есть.

— Надеюсь, ты не из тех скотов, что закатывают истерику фельдшеру, увидевшему их голышом, спасая. Я не фельдшер. Но я тебя спасала. И я не хочу истерику. — Свист машинки с той стороны прекращается, и с кратким "тьфу" Алоисия меняет насадку на более длинную, чтобы забраться внутрь заготовки.

+2

4

Живая, – тихо хрипит Франциска.

Голос… Звуки. Одно другого хуже – голос бьет в дребезжащие ударные, а звуки въедаются в подкорку мозга, высверливая там путь – Эдельвейс его знает, какой. Эдель…

Вжжжжжжжж!

Боль впивается в виски, а отдается в затылке. Франциска стонет, поднося руки к ушам. Закрыться от этих звуков, спрятаться… Возможно ли? Ох…
Болят и руки, и бока, и прикосновение ощущается как-то странно – бинты, должно быть. В комнате по-прежнему темно – не видно ни зги, как близко бы Франциска не подносила руки к глазам.

Вжжжжжжжжжжжжжж!

Эдельвейс, Эдельвейс… Верно, та высокая самодовольная сучка, Смотритель. Кажется, от одного только воспоминания о ней Франциска морщится так же искренне, как от издаваемых ею звуков. Пренеприятнейшая женщина, таких классических затворниц с манией величия собственного Ремесла еще надо поискать.
Впрочем, Маг как Маг. Кэтрин фон Дессен, говорят, тоже мало кому нравится… А раз Фран это все слышит, значит свои обязанности Эдельвейс выполнила. И на том спа…

ВЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖ!

Прекрати это, твою мать, – хрипит Франциска уже громче. Она пытается перекатиться набок, чтобы заставить себя сесть в постели, где разместила ее Эдельвейс. Стонет сквозь плотно сжатые губы. Встать – не удается.
Но звуки на какое-то время прекращаются, и Фран принимает это как выполнение ее вежливой просьбы.
Я ранена, а не тупа, – шипит она, отзываясь на вежливо-спокойную подколку хозяйки дома. А еще охотница знает, что сделала это Алоисия – кажется, так ее звали? – отнюдь не из человеколюбия и высокоморальных качеств, а потом и с благодарностями не спешит. – Как долго я без сознания?

Наконец, удается подняться на локте и оттолкнуться. Достижение это сопровождается тихим стоном.
В комнате по-прежнему ничего не видно. Что за дерьмо?..
Окно… Или свет. Где? – Требовательно сипит Франциска, ощупывая край кровати и медленно перетягивая болящие ноги.
Болят – это неплохо. Значит, они еще есть.

+3

5

О, жива? Ну и отлично. Под стоны и шевеления Франциски Алоисия мельком и без особого внимания наблюдает, как та берётся за голову в такт свисту бормашины, и на мгновение край её рта ползёт вверх.

Слушай, мол, слушай. Наслаждайся.

Наверное, это месть.

— Прекратить? — Переспрашивает она, уже почти запустив машинку снова. — Я работаю. — И вот такого объяснения должно хватить. Хозяйка работает. Недобитая отбивная из охотницы в гостевой — слабоватый повод отвлекаться.

Тем не менее, она действительно отвлекается и действительно пока что прекращает. Вряд ли надолго.

— Второй день пошёл. Пфу. — Выбитая из созидательного ритма в разговорный, Алоисия даже отложила насадки изо рта обратно в коробочку, вернув тем самым своей речи разборчивость.

Вряд ли бы сама госпожа фом Эдельвейс призналась в этом, но упомянутые пара дней стали для неё весьма напряжённым опытом. Начать хотя бы со всей мерзотности случившегося: Охотник при смерти под дверью — мягко говоря, плохая примета. Особенно если ты Смотритель и имеешь определённые обязательства перед Ассоциацией, за которые Ассоциация потом с тебя спросит. Особенно если непонятно, что так отметелило типа боевого профессионала — чего уж там, гончего пса! — Часовой Башни. И выжило ли это "что".

И придёт ли завершить начатое.

Последний вопрос не давал Алоисии особо хорошо спать, и результирующий недостаток отдыха настроение не слишком улучшал.

Наконец, само осознание "БОЖЕ ПРАВЫЙ, У МЕНЯ ТУТ РАНЕННАЯ ДО ПОЛУСМЕРТИ ИДИОТКА, ОНА ЖЕ СЕЙЧАС СДОХНЕТ!!!" также не способствует большому спокойствию. Особенно если ты ни разу не врач и даже не упомянутый фельдшер, а знаешь только самую базовую первую помощь.

Посему живая — на самом деле большая радость. Нет больше повода терзаться выбором меж равно (но по-разному) неприятными последствиями и вызова сюда врача, и упрямого, несмотря на умирающую в доме, его не вызова. Пока терзалась, она и сама оклемалась. Чудесно же.

Ты справилась, Али! Ты спасла человека! Поставь себе в тетрадку звёздочку!

Тьфу.

А эта тварь неблагодарная ещё недостатку света возмущается.

— Если тебе мало света, встань и открой окно, — без злобы, но с тоненьким душком яда, огрызается Алоисия. Требовательное недовольство более чем достаточным и комфортным полумраком явно её задело. — Головой поверти, и увидишь где оно. Слепая, что ли?

Бормашина визжит вновь. Рывками. С паузами.

ВЖЖЖЖ!

ВЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖ!

ВЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖ!

Будто издевается.

Будто?

+2

6

Работает она… Сучка.

Ра-бо-та-ет.

Франциска морщится, роняя непослушные затекшие ноги через край кровати. Можно подумать, эта стерва не может найти себе другое место для работы – только там, где уложила раненого охотника.
А ведь у нее огромный дом. ОГРОМНЫЙ.

Сцепив зубы, Франциска молчит. Ей не нравится Эдельвейс, не нравится ее дом и не нравятся звуки, которые она издает. А хуже того – чувство совершеннейшей беспомощности. Она, Франциска Бастьен, дочь гордой Кэтрин фон Дессен, вынуждена терпеть любые выходки самодовольной девицы-мага только потому что в противном случае Франциска попросту сдохнет.
Подыхать в ее планы не входит – дома ее ждет дочь.
А потому – сцепив зубы, молчит. И терпит, пытаясь заставить себя подняться на ноги.
Получается весьма паршиво и то, и другое…

Вжжжжжжжжжжжжж!

Прекрати это дерьмо, черт тебя подери! – Взрывается Франциска, наотмашь ударяя рукой по воздуху… и воздух оказывает сопротивление.
Что-то… нетяжелое, но твердое. Не человек. Не податливая плоть, но… что? Охотница не знает. Она не ждала что источник звука так близко – он казался много дальше, а неожиданный удар отзывается болью по всей руке и продирает до самого нутра.

Ххх… кхха, – выдыхает она шумно, сдерживая стон. – Что… Что это было?

Она оглядывается по сторонам – туда, куда должно было отлететь неизвестное нечто… Она не видит окна. В комнате темно – хоть глаз выколи.
Какое к черту окно.

Слепая, что ли? – Эхом насмешливый, неприятный голос хозяйки дома.
Слепая… что ли?..

Она помнит… Кровь той твари брызнула прямо в лицо, и глаза жгло будто огнем, но крепкая плоть потомственного био-алхимика справлялась с этой ерундой, пока были силы.
Не справилась?

Сука, – шипит Франциска, со злости ударяя сжавшимся кулаком по упругому матрасу. – Сука, сука, СУКААААА!!!

И срывается на крик – громкий, отчаянный, полный злости и бессильной ненависти к тем, по чьей вине ЭТО случилось. Даже зловредность Эдельвейс отходит на второй план.
В отличие от зарвавшегося мага, эта ее лечила, а не калечила.

Думай, Франциска, думай. Головой, мать твою, думай!
Твою. Мать.

Кэтрин. Фон. Дессен. Ты связалась с ней? – Хрипит Франциска, уняв первые приступы злости. Если кто и может справиться с этим дерьмом, то это Кэтрин.

+2

7

Тонк!

Загадочное нечто, принявшее на себя удар Франциски, брякается обо что-то (о стену?..) с сухим пустотелым звуком. Оно действительно твёрдое. И относительно лёгкое — никак не больше дюжины килограмм. А скорее, и того меньше — слабость просто даёт о себе знать. В ткань завёрнутое? Кажется?

— Саломея!

В момент удара "Жжж" с той стороны обрывается и зависает гробовая тишина. И вопросы, и отчаянная ругань Франциски остаются какое-то время без ответа.

— Ты связалась с ней? — Тихо. Ветер гудит по стенам. В комнате что-то шуршит, тихо цокает. Это вторая кукла подлетела на беду, взглянуть на пострадавшую товарку. Удостовериться в её целости.

Наконец, Алоисия вздыхает и говорит снова. Если раньше звучал только душок яда, то теперь яд льётся щедрым ручьём. По льду.

— Ты. Ещё раз дунешь слишком сильно на мою девочку — я выброшу тебя на улицу. Пойдёшь к своей Кэтрин сама. Пешком. — Она была из тех людей, кто со злости скрипит зубами и добавляет стали в голос. Пока не довести до ярости, конечно.

— Я тебе советую вспомнить немножко вежливости и не ожидать, будто вокруг тебя начнутся праздничные танцы только потому, что ты соизволила осиять сей дом своим непрошенным присутствием. — Пожалуй, вспомни Франциска пару минут назад вместо "твою мать" что-то вроде "пожалуйста", всё случилось бы иначе. Хотя до конца Алоисия в этом не уверена.

Хочется ещё много чего сказать. Напомнить, с кем ущербная не-магесса разговаривает. Смачно поделиться подробностями того, в луже чего она позавчера валялась, и сколько её пришлось приводить в порядок. Трясущимися руками.

Нет, пожалуй, всё же не скажет.

— "Спасибо" за свои обязанности перед Ассоциацией я от тебя не ожидаю, но твоей прислугой эти обязанности меня не делают. — Коза. И гонору же в тебе. Не выбили его, а?

Ещё вздох. Спокойнее. Алоисия решает вернуться к делу, расставив точки над "i" и сделав вид, будто взаимного обмена тумаками — физическими и вербальными — только что не произошло.

— Нет, не связалась. Отсюда до Мюнхена слишком далеко. — Маг более классической школы послал бы без особых проблем фамиллиара. Но не фом Эдельвейс. У них не в почтении фамиллиары. Не рисковать же куклой ради кого-то вроде этой Бастьен?

— А телефон и email написать никто не догадался. — Хотя известно, почему. Небось, у фрау Дессен телефоны в руках взрываются. Не говоря уж о компьютерах.

Разговор слепого с немым получается.

Слепого...

— Что, правда слепая? — Уточняет Алоисия с пробившейся неуверенностью. И ёжится. Хуже глаз было бы, пожалуй, потерять лишь руки. — Левую руку приподыми.

Когда Франциска послушается, её пальцы встретят прохладным стаканом, бережно удерживаемым небольшими кукольными ладошками.

Может, Алоисия и повела себя как последняя тварь, не ринувшись выполнять прихоти пострадавшей и сидеть рядом в беспокойстве. Но в конечном итоге именно она обеспечила "гостье" нынешнюю чистоту, бинты, букет выращенных в собственном саду роз и стакан воды у кровати.

+2


Вы здесь » Kaleidoscope » Настоящее время » Rosenschmerz


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC